На княжьем дворе, белы как платочки, холодны как пласточки, лежали братцы рядышком. Кинулась она к ним, бросилась, кры­лышки распустила, деточек обхватила и материнским голосом заво­пила:

Кря, кря, мои деточки! Кря, кря, голубяточки! Я нуждой вас выхаживала. Я слезой вас выпаивала, Темну ночь не досыпала, Сладок кус не доедала!

— Жена, слышишь небывалое? Утка приговаривает.

— Это тебе чудится! Велите утку со двора прогнать! Ее прогонят, она облетит да опять к деткам:

Кря, кря, мои деточки! Кря, кря, голубяточки! Погубила вас ведьма старая, Ведьма старая, змея лютая, Змея лютая, подколодная; Отняла у вас отца родного, Отца родного — моего мужа, Потопила нас в быстрой реченьке, Обратила нас в белых уточек, А сама живет—величается!

«Эге!»—подумал князь и закричал:

— Поймайте мне белую уточку!

Бросились все, а белая уточка летает и никому не дается; выбе­жал князь сам, она к нему на руки пала. Взял он ее за крылышко и говорит:

— Стань, белая береза, у меня позади, а красная девица — впереди! Белая береза вытянулась у него позади, а красная девица

стала впереди. И в красной девице князь узнал свою молодую княгиню.

Тотчас поймали сороку, подвязали ей два пузырька, велели в один набрать воды живящей, в другой говорящей.

Сорока слетала, принесла воды. Сбрызнули деток живящею во­дою — они встрепенулись, сбрызнули говорящею — они заговорили.

И стала у князя целая семья, и стали все жить-поживать, добро наживать, худо забывать.

А ведьму привязали к лошадиному хвосту и размыкали по полю: где оторвалась нога — там стала кочерга, где рука — там грабли, где голова — там куст да колода; налетели птицы — мясо поклева­ли, поднялися ветры — кости разметали, и не осталось от ней ни следа, ни памяти!